Тверская жизнь в кавычках и без них. Запоздавший урок для «четвертой власти»

25

Сегодня на наших страницах мы предоставляем слово Сергею Владленовичу Глушкову, одному из самых заслуженных тверских журналистов, некоторое время назад ушедшему из «Тверской жизни» – газеты, которой отдал 40 лет.

Сегодня на наших страницах мы предоставляем слово Сергею Владленовичу Глушкову, одному из самых заслуженных тверских журналистов, некоторое время назад ушедшему из «Тверской жизни» – газеты, которой отдал 40 лет.

Тверская жизнь в кавычках и без них. Запоздавший урок для «четвертой власти»

Не удивляйся, читатель, кавычкам у «власти» и отсутствием их у тверской жизни, поскольку речь идет не только о газете с этим названием, но и о том, почему казавшаяся лет 30 назад несокрушимой власть прессы надолго угодила в ироничные кавычки.

Тем, кто подобно мне пришел в журналистику на волне перестроечных перемен, сладким сном кажутся те времена, когда у газетных киосков с утра выстраивались очереди, тиражи прессы неукротимо ползли вверх и ее все равно не хватало.

Теперь-то мы понимаем, что это было больное, лихорадочное время одного из жесточайших кризисов в нашей истории и ностальгировать по нему и глупо, и безнравственно. Однако именно в такие эпохи фундаментальные истины могут предстать в таком очевидно обнаженном виде, что оспаривать их становится невозможно.

И самой, пожалуй, явственно проявившейся истиной предстала в последнее десятилетие минувшего века неоспоримая власть слова. Им не только в буквальном смысле «разрушались города», но и строился, пусть не всегда успешно, новый, более разумный и справедливый мир.

Если говорить конкретно о нашей, тверской жизни, то именно горячим и вовремя сказанным словам мы обязаны тем, что первыми в России вернули себе древнее имя нашей земли. Добрые имена были возвращены десяткам тысяч наших земляков, ставших жертвами бессудных по сути расправ в годы массового террора. Во множестве возрожденных и вновь построенных храмов стали открыто звучать слова евангельской Истины, призывающие к любви и милосердию.

Разве мы, тверские журналисты, не причастны к этим благотворным процессам?

Я хорошо помню ту атмосферу дружеского соучастия в представлявшихся нам тогда очевидно благими делах, которой дышали сотрудники «Тверских ведомостей» и «Тверской жизни». Да, были споры, были расхождения в позициях по конкретным проблемам. Эти споры выплескивались на газетные страницы, побуждая читателей задуматься, выработать свою точку зрения. В ходе этих обсуждений формировалось и проявлялось то, что можно назвать общественным мнением. А с ним должны были считаться все три власти.

Строго говоря, мы, журналисты, не сами по себе, а только вкупе с выраженным через прессу общественным мнением можем представлять эту самую «четвертую власть». Однако чрезмерная близость работников пера к власти создавала соблазны, преодолеть которые смогли далеко не все.

 

Пресса, ставшая властью, и власть, ставшая прессой

После выборов 1990 года все перемешалось: журналисты довольно легко становились депутатами, депутаты – журналистами. Кризис 1991 года вызвал приток тех и других в структуры исполнительной власти.

Лично мне всего за два с половиной года довелось пройти по всем ступеням: школьный учитель – депутат областного совета – журналист «Тверских ведомостей», затем «Тверской жизни» – председатель областного комитета по делам культуры. Попутно я залетел в одну из возникавших тогда во множестве микропартий, из которой, впрочем, скоро вышел.

Остаться на последней высокой должности мне помешало как нежелание принимать характерные для тогдашней номенклатуры правила игры, так и тяга к перу. Я вернулся в «Тверскую жизнь», решив считать 20 месяцев работы в областной администрации затянувшейся журналистской командировкой.

Самое интересное, что при этом я выиграл во всех отношениях, не исключая материального. Будучи чиновником, я не имел ни права, ни возможности где-то подрабатывать. К тому же чиновничья власть ограничивалась таким множеством факторов, что проводить какую-то свою линию в культурной политике было чрезвычайно сложно. А как журналист, познавший изнутри хитросплетения двух первых властей и работавший в весьма влиятельной тогда областной газете, я был свободен в выражении собственного мнения, с которым были вынуждены считаться все, о ком я писал. Да и возможностей подработать в качестве преподавателя и эксперта-политолога у меня было предостаточно. Так что до самого конца 1990-х годов как журналист я ощущал себя куда более влиятельным человеком, чем в пору пребывания депутатом и чиновником.

В 1995 году я придумал еженедельную рубрику под названием «Политические арабески», ставшую весьма популярной и вызывавшей множество откликов самого разного свойства. В ней я пытался отразить связь происходившего в мире, стране и области, чтобы читатели, независимо от их политических пристрастий, почувствовали личную причастность к переживаемой эпохе. Ее, кажется, читали тогда все.

Но в канун нового, 1999 года редактор Валерий Кириллов издал приказ о моем увольнении «по сокращению штатов». Собратья по перу за меня вступились, разразился длившийся несколько месяцев скандал, итогом которого стал уход из газеты значительной части ведущих журналистов. Приказ о моем сокращении был отменен, но и я ушел – теперь «по собственному желанию».

Уже тогда мне стало ясно, что нельзя писать о политике, одновременно занимаясь ею, то есть борьбой за власть, не исключающей ложь и насилие. Но Валерий Кириллов, бывший очень неплохим редактором еще советской выучки, ввязался в эту борьбу еще в ту пору, когда был избран народным депутатом России, – и не сумел вовремя остановиться. Его судьба оказалась очень показательна: опытный журналист, ставший весьма недалеким и неумелым политиком, был смят и изгнан.

Я вернулся в «Тверскую жизнь», но о возвращении к прежней самостоятельности не приходилось и мечтать. Власть все более и более подминала прессу под себя, полагая, что она существует не для читателей, слушателей и зрителей, а для самой власти.

Девяностые годы выработали у нее представление о «вредности» сколько-нибудь независимой прессы. Мысль о том, что получить представление о реальных результатах своей деятельности власть может только через такую прессу, разбивалась об очевидное для чиновников неудобство читать нелицеприятные мнения о своей деятельности. Уж лучше действовать вслепую, а потом объяснить очевидные просчеты «объективными обстоятельствами». Да и коррупционный фактор никак не способствовал властной любви к свободе слова…

 

Эпоха пиара

Ее наступление стало очевидным в нулевые годы. Впрочем, отечественный пиар довольно скоро стал сильно отличаться от классической public relation, которой мне довелось заниматься и как преподавателю ТвГУ, и как участнику избирательных кампаний.

Расхождение теории с практикой сразу же выразилось в грубой материальной форме. Плата даже за плохонький предвыборный пиар-текст, выражавший, согласно теории, позицию базового пиар-объекта, в 3–5 раз превышал гонорар за самую глубокую аналитическую статью, выражающую, опять же по теории, позицию только ее автора.

Результат известен: большинство владеющих пером предпочли засунуть свою позицию в известное место и писать за хорошие деньги то, чего хочет заказчик.

Лично я разрешить эту дилемму пытался опять же с опорой на теорию, отчасти мной же и разработанную в одной научной статье. То есть пиар-тексты я писал под разными псевдонимами, строго следуя этике пиара (представьте себе, она существует!), свою же личную позицию по-прежнему выражал в журналистских материалах, подписанных собственным именем. Но довольно скоро этика пиара перестала быть востребованной, и вот уже 16 лет я этим делом не занимаюсь, отказываясь от всех предложений такого рода. А еще немного погодя невостребованной оказалась и моя позиция как раз по тем вопросам, в которых я чувствовал себя специалистом. Причина одна: почти все они касались власти, которая не хотела, чтобы о ней писали бесконтрольно. Тогда я сменил амплуа. Вспомнив о дипломе литинститута, стал писать близкие к литературе семейные очерки под рубрикой «Тверская сага», статьи и книги по краеведению, а последние восемь лет публикую материалы преимущественно православной тематики, что мне более всего по душе. Но читателей у меня стало намного меньше.

А вот у следующего поколения журналистов ситуация, как мне представляется, сложилась куда хуже. Во-первых, хорошие деньги за пиар платить почти перестали, поскольку открытая политическая борьба сошла на нет, а прессу заполнил неявный и потому плохо оплачиваемый пиар. Во-вторых, разбираться в чем-либо достаточно глубоко журналистам стало вовсе ни к чему. Достаточно знать, кого надо хвалить, а кого и за что ругать. При этом провластная и оппозиционная пресса стала мало чем отличаться по сути. Бойкость пера в чести, а вот знания и жизненный опыт нужны только для личного пользования. Да и само слово «журналистика» стало выходить из оборота. Более модное слово «массмедиа» обозначает скорее совокупность средств для манипуляций массовым сознанием. А это, согласитесь, совсем другое.

 

«Жизнь» или «Ведомости»?

В 2017 году «Тверская жизнь» довольно скромно отметила 100-летие своего существования. На самом деле ее корни гораздо глубже: вышедшая в ноябре 1917 года газета под названием «Пролетарская мысль» была по сути преемницей «Тверских губернских ведомостей», на базе которых она и возникла. Той же была и функция – освещать деятельность исполнительной власти.

«Сильный ход» гендиректора «Тверских ведомостей» Юрия Исакова, в ноябре 2014 года отпраздновавшего 175-летие газеты, реально возникшей в 1990 году как орган областного совета, объясняется просто. Граница между двумя властями к тому времени стерлась до такой степени, что содержать два печатных официоза явно не было смысла. И первым кандидатом на ликвидацию могли стать именно «Тверские ведомости», а не сохранявшая еще некоторую солидность «Тверская жизнь». Наскоро придуманный не слишком круглый «юбилей» сделал такую ликвидацию временно неудобной. А когда Исаков взлетел до правительственных высот, вектор ликвидации был уже переведен на худевшую под его давлением «Тверскую жизнь». Дальнейшее было делом техники. Весьма, к сожалению, грубой.

Но суть процесса, конечно, не в этом сугубо частном моменте.

По сути, мы стали свидетелями гибели нашей печатной журналистики. Судьба газеты, в которой я проработал с перерывами 25 лет, лишь один из примеров этой гибели. Реликты вроде «Каравана» еще продержатся какое-то время. Остальное поглотит все в себе растворяющий интернет. Но это будет другая история, и писать ее не мне.

Сергей ГЛУШКОВ

Комментарии закрыты.


яндекс.ћетрика